vitaliiskoray03 (vitaliiskoray03) wrote,
vitaliiskoray03
vitaliiskoray03

Categories:

Не пустили в реанимацию.

Фельдшер.Ру опубликовал статью "Московских новостей" "Иначе нельзя", она о том почему не пускают в реанимацию попрощаться с тяжелым больным в России,  и как такие прощания  происходит  на западе. А так же комментарий пользователя Dr.Suvorowww.
Тема эта как палка с двух концов. Жалко родственников и самих уходящих, в том, что они могут провести последние пару минут. Но можно понять и врачей, не пускающих в реанимацию родственников. Помню мне на практике не очень нравилось ходить в реанимацию, уж очень это "тяжелое" помещение. В России, как правило, в одном помещении оказываются до 10 больных, и очень тяжело на это смотреть не привыкшему человеку. Впрочем, читайте сами и делайте выводы, можете и прокомментировать ситуацию:


«Он очень не хотел умирать в одиночестве», — рассказывает мне про своего отца женщина по имени Марина. Марина хочет говорить только по телефону, так как не хочет, чтобы я увидела, как она плачет. «А когда речь заходит о папе, я до сих пор плачу».
Пожилой отец Марины умер несколько лет назад в московской реанимации. Один. Как и большинство россиян, Марину не допустили к отцу даже чтобы попрощаться.
Заведующая отделением на Марину еще и поорала — дескать, не фиг тут путаться под ногами, ну помер, ну и что, старый он был, отмучался уже, радоваться надо, а не плакать, и вообще, идите, женщина, отсюда, не мешайте работать.

На Западе одинокая смерть за закрытой дверью реанимации считается дикостью. Когда я написала англоязычную статью про то, как часто это случается в России, мои друзья из Великобритании и США долго не могли врубиться.

— Я не понимаю, чем российские врачи обосновывают такие порядки? — написала мне моя подруга Джинни, которая работает врачом в Нью-Йорке.

— Стерильностью обосновывают, — ответила ей я.

— Чушь какая-то. Реанимация — это же не операционная!

Наивная Джинни! Она не знает, что, судя по российскому примеру, американские врачи — полные лохи, ведь они разрешают родным посещать реанимации почти во всех случаях. Только посетителей с симптомами ОРВИ просят удалиться.


Британские врачи тоже, наверное, идиоты. Условия работы у них труднее, чем у коллег в США. Если речь идет о государственных учреждениях, порой в реанимации и стул между койками поставить трудно. Но родных все равно почему-то пускают. Вот такие лузеры работают в британской медицине!

Но главный лузер, конечно, это Всемирная организация здравоохранения, которая еще десятки лет назад признала, что больной ребенок в больнице поправляется быстрее, если к нему допускают родителей — и что это касается и детей в тяжелом состоянии. Бред, правда? Гораздо гуманнее ребенка в реанимации привязывать веревками к койке, например, а родителям цедить сквозь зубы о том, что «вам тут не место».

Главная проблема в том, что они видят пациента как объект для манипуляций — и считают, что это правильно, что иначе нельзя

— Я тебя прошу, ну не вини ты во всем врачей. Это же система. Нет четко разработанных правил по посещению больных и нет обмена опыта с Западом по этому вопросу. И, главное, никто не учит молодого врача правильно общаться с пациентом и с его родными. Это вообще не считается приоритетным. Ты мне сама скажи, что проще сделать в такой ситуации? Проще захлопнуть дверь, конечно.

Это говорит Ваня, мой новый знакомый. Он работает реаниматологом и принципиально не называет своей фамилии — боится, что на работе его «не так поймут». По словам Вани, сейчас российским врачам есть чего бояться, потому что «по многим вопросам нет четких правил».

— А про зарплаты наши я вообще молчу! — бодро говорит он мне.

Я спрашиваю его, являются ли маленькие зарплаты препятствием для гуманизации российской медицины.

— В регионах — наверное, да. Но вот в Москве можно встретить много высокооплачиваемых специалистов, которые такие прожжённые циники, что тебе и не снилось. Главная проблема в том, что они видят пациента как объект для манипуляций — и считают, что это правильно, что иначе нельзя.

«Иначе нельзя». Эта фраза преследует меня, пока я пытаюсь вникнуть в суть тюремных порядков в реанимации. Люди на мои вопросы о правилах посещения делают круглые глаза. «Разве можно по-другому? Ты издеваешься, что ли?»

Марина, дочка старика, который очень не хотел умирать один, объясняет такой менталитет всеобщей затюканностью.

Заведующая отделением сказала: «Вы что, не понимаете? Он умирает». Он умирает — а вы, дорогие родственники, чешите отсюда. Не ваше это дело — смерть любимого и родного маленького мальчика

— У людей сложная жизнь, сложный быт, зарплаты маленькие. Я вот на ту женщину-врача даже жаловаться не стала, хотя она вела себя некорректно, и повод был. Но мне ее жалко стало — говорит она.

— А себя вам не жалко? А отца? А других, над которыми она точно так же будет издеваться, — не жалко?

— Жалко, но я ведь тоже затюканная! — неожиданно начинает смеяться Марина.


Маму маленького Никиты, который умер этим летом в отделении реанимации центральной больницы города Железнодорожный, тоже зовут Марина, Марина Десницкая. В отличие от других, Десницкая не стесняется публичности. Ее тоже не допустили в реанимацию — и она хочет, чтобы с другими впредь так не поступали.

По словам Десницкой, за день до смерти Никиты, заведующая отделением Инна Демехина сказала: «Вы что, не понимаете? Он умирает». Он умирает — а вы, дорогие родственники, чешите отсюда. Не ваше это дело — смерть любимого и родного маленького мальчика.

Я говорила с Демехиной по телефону. Сначала она была любезна — и уверяла меня, что к умирающим детям у них в реанимации родителей пускают. Но услышав, что жители ее города жалуются на нее, Демехина обиженно заявила мне, что «неправильно» задавать ей всякие неудобные вопросы. И я в этот момент очень хотела войти в ее положение, хотела ее оправдать, хотела объяснить ей, что я ее тоже понимаю. А потом мне стало ясно, что я сама уже становлюсь затюканной жертвой стокгольмского синдрома.

В гостях у Десницкой в Железнодорожном мы долго разглядывали фотографии Никиты, мальчика с огромными карими глазами. У Никиты был рак мозга — какое-то время он провел в Первом московском хосписе. Я как-то уже приходила туда брать интервью, и вспомнила, как странно мне было стоять в коридоре в ожидании Нюты Федермессер, основателя Фонда помощи хосписам «Вера».

Странно мне было от того, что вокруг сновали работники хосписа, которые не приставали ко мне с агрессивными вопросами в ключе «а кто вы такая и что вы здесь делаете». Странно было от того, что находясь в медицинском учреждении, я поняла, что там нет такого привычной для меня атмосферы каземата.

В Первом московском хосписе особый дух. Тот же дух, кстати, присутствует и дома у Десницкой, женщины со светящимся лицом, о котором можно сказать «лик». Она в жутких обстоятельствах потеряла старшего сына, но не сломалась.

«Только не надо давить на эмоции». Так обычно говорят врачи, когда поднимается тема посещения реанимаций. Мне кажется, всем этим врачам стоит познакомиться с Мариной Десницкой — спокойной, тихой, уверенной в себе. Десницкая не будет давить на эмоции — она просто без лишнего пафоса расскажет, что есть такое понятие, как человеческое достоинство, и достойно нужно не только жить, но и умирать.
Источник

Комментарий Dr.Suvorowww

Если завтра поменяют СанПиНы и даже вменят в обязанность безотказно круглосуточно принимать родственников в отделениях реанимации и интенсивной терапии (ОРИТ), ситуация не изменится принципиально.
Почему? Родственник пациента - дополнительная нагрузка для отделения. Даже если он адекватно воспринимает окружающий мир, не истерик по натуре и т.п. К посетителю необходимо приставлять сотрудника, а то и двух, которые будут грамотно по содержанию и правильно психологически разъяснять происходящее. Откуда возьмутся дополнительные сотрудники, если в российских ОРИТ тотальная нехватка персонала как врачебного, так и сестринского? В ICU стран Западной Европы и США, которые нам пытаются ставить в пример, работает в разы больше среднего и младшего персонала (в т.ч. уборщиков, помощников и т.п.). У нас бОльшая часть работы взвалена на медсестер. Штатные расписания наши беднее, чем западные, да и те не заполнены физическими лицами.

Весть об умирании близкого в сознании родственника проходит несколько стадий: от психологического шока, через отрицание, гнев, раздражение, агрессию к торгу и метаниям, затем через депрессию к принятию неизбежного - так называемая реакция острого горя. Не всегда к моменту смерти родственник(и) успевают пройти все стадии (особенно, если ситуация острая). Разные родственники реагируют по разному в зависимости от типа нервной системы, интеллектуального и духовного развития, воспитания. Разные родственники могут находиться в разных фазах переживания смерти близкого. Поэтому проститься со светлой печалью и ощущением избавления дано только родственникам тех пациентов, кто болеет тяжело и длительно. С остальными надо работать.

Задача сопровождающего говорить все время, и по определенной методике. Потому как производственный процесс отделения для непосвященного воспринимается тяжело, тем более в условиях стресса, вызванного внезапной тяжелой болезнью близкого человека. Постоянно поддерживаемый разговор не дает уйти в себя, не дает домысливать непонимаемое.

Теоретически просто сказать: "надо дать проститься с умирающим". В реальности надо понимать, что умирание (даже быстрое) - это процесс. Иногда достаточно продолжительный. Прогноз далеко не всегда очевиден даже врачам. Не всегда можно сказать заранее, когда начнется агония, где грань между жизнью и смертью. Практически всегда при остановке сердца и дыхания будут проводиться реанимационные мероприятия, в которых будет задействовано большинство персонала, и которые не являются простым для восприятия зрелищем. Даже для медиков, которые не работают в экстренной медицине. Что уж говорить про близких родственников. И успех реанимационных мероприятий не всегда означает выживание пациента - умирание может продолжиться, клиническая смерть и непосредственно сердечно-легочная реанимация через какое-то время повторятся. И может быть, несколько раз, пока биологическая смерть человека не будет констатирована в соответствии с действующим порядком.

После смерти врачи должны выйти и рассказать родственникам о случившемся. И должны сделать это психологически верно, в том числе с учетом возможных реакций слушателей. Это чрезвычайно сложная задача для сотрудников, которые только что участвовали в реанимационных мероприятиях. Потому что при всей мощи психологической самозащиты (которую зачастую принимают за черствость, цинизм и равнодушие) невозможно быть безучастным полностью к смерти другого человека, особенно ребенка. Из этих соображений желательно, чтобы весть о смерти принес доктор, который непосредственно не участвовал в реанимационных мероприятиях на последних минутах жизни. С учетом дефицита персонала, особенно по дежурству, это не всегда возможно в принципе организовать. Что происходит, когда выходит морально и физически опустошенный человек к людям, переживающим реакцию острого горя? Ничего хорошего.

Где у нас в стране учат теоретическим основам и практике такого общения? Отвечаю: нигде. Существующие в вузах курсы этики и деонтологии являются фикцией. При том, что в той же Великой Британии, о которой шла речь в статье, психология разговора с пациентом и его родственниками - предмет серьезного теоретического изучения, практикумов. Умению разговаривать придается колоссальное значение, и предмет выносится на выпускной экзамен. Причем экзамен проводится в виде множества клинических задач с необходимостью для экзаменуемого продемонстрировать практические навыки, с участием специально обученных артистов, имитирующих разные типы характеров и ситуаций. Например, будущий доктор должен рассказать "пациенту", что у него злокачественная опухоль или собрать анамнез у психически больного или рассказать родителям, что их ребенок неизлечимо болен и умирает. Артист-"пациент" имитирует различные типы реакций (депрессию, агрессию, истерию и другие), а экзаменуемый должен соответственно реагировать. Некоторые вопросы вообще не имеют правильного ответа. Если завтра такой курс введут в наших медицинских вузах, я слабо представляю, кто сможет его преподавать: у нас нет в стране ни традиций проведения таких курсов, ни знающих данную область специалистов, способных быстро наполнить его содержанием.

Работа в интенсивной терапии - на грани жизни и смерти - чрезвычайно сложна. И морально, и физически.
Человек, сутками "впахивающий" за двоих-троих на тяжелой, грязной и ответственной работе, сопряженной с постоянным стрессом, в условиях зачастую бытовой неустроенности, нехватки рабочих рук, не всегда качественного и работоспособного оборудования, периодического отсутствия тех или иных расходных материалов и медикаментов, плохой организации производственных процессов, очень быстро эмоционально закрывается, и со временем психологически выгорает. Какие есть варианты психологической поддержки в наших условиях? Они укладываются в чеканную формулу: "Не нравится - увольняйтесь!"

Кроме того, у нас доверие населения к врачам подорвано многолетней целенаправленной работой средств массовой дезинформации, вещающих исключительно о "врачах-убийцах", торговле органами, "скорых-такси", изнасилованиях беспомощных пациентов и т.п. Трансляция церемонии "Врач года" раз в год никакого реального противовеса этой агитации не составляет. Рассмотрим в этом контексте подзаголовок публикации: "Как тюремные порядки в реанимациях калечат людей". Как воспринимается отделение реанимации читателем? Исключительно негативно. Причем негатив двойной, усиленный. Отделение реанимации представлено не как место, где идет тяжелая борьба за жизнь пациента и спасение умирающих, а исключительно как тюрьма, где калечат невинных беспомощных людей. Причем все без исключения.
Плюс общая ситуация в обществе, характеризующаяся высоким градусом взаимной агрессивности, недоверия и нетерпимости. Психологический "напряг" в отношении соотечественников существенно выше, чем в Восточной и Западной Европе.

Мне кажется, что принципиально нельзя сравнивать смерть в хосписе и смерть в отделении реанимации. Пациент в хосписе по определению болеет долго и неизлечимо. К моменту смерти родственники принимают неизбежность близкой смерти, реанимационные мероприятия не проводятся. Смерть не то чтобы легче, но физических воздействий и манипуляций у умирающего в хосписе из-за изначальной определенности его судьбы намного меньше.
В ОРИТ нет такой детерминированности результата пребывания в отделении. Идет борьба за жизнь, "ловля шанса", борьба со смертью. Это совершенно другая психология персонала, другая интенсивность и направленность медицинской активности, и совершенно другой драйв, если хотите. Чем тяжелее пациент, тем больше на него воздействий, тем они инвазивнее. Так что пример совершенно неправильный: журналистка вообще не понимает содержательную часть процесса умирания и то, как она отражается в душе у близких людей, да и медиков тоже.

источник, фото с Яндекс.фото


Tags: врач, закон, медицина, пациент, реанимация
Subscribe
promo vitaliiskoray03 november 23, 2016 03:23 17
Buy for 30 tokens
С весны этого года я стал регулярно посещать театр. Ходил уже на много спектаклей и продолжу это делать в новом театральном сезоне. Уже жду не дождусь этого самого сезона. Но ходить в театр нужны деньги, бесплатно туда не пускают. Кто-то из блогеров собирает на секс, кто-то на пиво и водку, мне…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments